Меню

Мне снилось ты беременна бродский

«Любовь» И. Бродский

Я дважды пробуждался этой ночью
и брел к окну, и фонари в окне,
обрывок фразы, сказанной во сне,
сводя на нет, подобно многоточью
не приносили утешенья мне.

Ты снилась мне беременной, и вот,
проживши столько лет с тобой в разлуке,
я чувствовал вину свою, и руки,
ощупывая с радостью живот,
на практике нашаривали брюки

и выключатель. И бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты, и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва

умышленного. Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете.
Мы там женаты, венчаны, мы те
двуспинные чудовища, и дети
лишь оправданье нашей наготе.

В какую-нибудь будущую ночь
ты вновь придешь усталая, худая,
и я увижу сына или дочь,
еще никак не названных, – тогда я
не дернусь к выключателю и прочь

руки не протяну уже, не вправе
оставить вас в том царствии теней,
безмолвных, перед изгородью дней,
впадающих в зависимость от яви,
с моей недосягаемостью в ней.

Дата создания: 11 февраля 1971 г.

Анализ стихотворения Бродского «Любовь»

Одной из самых таинственных возлюбленных Иосифа Бродского считается художница Марина Басманова, которую поэт даже считал своей невестой. Однако судьба распорядилась так, что пара рассталась – Марина ушла к другу Бродского, Дмитрию Бобышеву в новогоднюю ночь. В то время поэт скрывался в Москве, однако, узнав об измене, срочно вернулся в Ленинград, где спустя несколько дней и был арестован. Отношения Бобышева и Басмановой практически все друзья из окружения поэта восприняли, как предательство. Тем не менее, эта девушка оставила в душе поэта настолько глубокий след, что даже спустя 7 лет, в 1971 году, он посвятил ей стихотворение «Любовь».

«Я дважды пробуждался этой ночью и брел к окну», – первая строчка этого произведения отнюдь не настраивает на романтический лад. Вскоре подобное несоответствие объясняет сам поэт, так как из контекста произведения ясно, что речь идет о неразделенной любви. Точнее сказать, Бродский не знает, что именно испытывает к нему та, которую он считал своей невестой. Однако поэт понимает, что если разрыв отношений произошел столь нелепым образом, то в этом виноваты оба.

Во сне Бродский видит свою возлюбленную беременной, что вызвало у него весьма противоречивые чувства. «Проживши столько лет с тобой в разлуке. Я чувствовал вину свою», – отмечает автор. Трудно понять, за что именно он винит самого себя. Вероятно, за то, что не смог сохранить эти отношения, которые до сих пор окутаны романтической тайной. Пытаясь прикоснуться во сне к любимой, поэт неизменно просыпается и бредет к окну. Ому горько оттого, что его возлюбленная осталась где-то там, во тьме его снов и иллюзий. На самом же деле у этого чувства горечи есть вполне осязаемая подоплека, так как Бродского вынудили уехать их Советского Союза, где он оставил своих родных, друзей и – Марину Басманову, которая после этого фактически превратилась в затворницу.

Однако во сне Бродский видит совсем иное, отмечая: «Мы там женаты, венчаны, мы те двуспинные чудовища, и дети лишь оправданье нашей наготе». Поэт не сомневается, что в тяжелых и наполненных болью сновидениях, которые, тем не менее, дарят ему ощущение бесконечного счастья, Марина носит под сердцем его ребенка. И однажды настанет тот момент, когда во сне он увидит этого младенца, а затем примет решение навсегда остаться в «царстве теней» чтобы больше никогда не расставаться с теми, кто ему бесконечно дорог.

Источник



Стихи о любви

  • Нобелевский лауреат Иосиф Бродский обошел всех собратьев по перу по числу посвящений одной единственной женщине — загадочной «М.Б.» Все его стихи были посвящены художнице Марина Басманова, которую поэт даже считал своей невестой. Однако судьба распорядилась так, что пара рассталась – Марина ушла к другу Бродского в новогоднюю ночь. Тем не менее, эта девушка оставила в душе поэта настолько глубокий след, что даже спустя 7 лет, в 1971 году, он посвятил ей стихотворение «Любовь»
    .

    Иосиф Бродский и Марина Басманова впервые встретились 2 марта 1962 года на вечеринке в квартире будущего известного композитора Бориса Тищенко. Поэту еще не было и 22 лет, Марина двумя годами его старше. Это была любовь с первого взгляда. С того дня они уже не расставались. Гуляли по городу, взявшись за руки, заходили погреться в подъезды старых домов Петроградской Стороны, целовались как одержимые и снова шли, счастливые, куда глаза глядят. Бродский читал ей свои новые стихи, а Марина часами могла рассказывать ему о живописи, водила по музеям и выставкам. Окружающие единодушно сходились во мнении, что они на редкость дополняют друг друга: порывистый, страстный Бродский и спокойная рассудительная Басманова. Огонь и вода. Луна и солнце. Любила ли Басманова Бродского с тем же пылом, что он ее? Трудно сказать. Что до него, то он ее просто боготворил!
    Марина Басманова — роковая любовь Бродского.
    Но не все было гладко уже тогда. Ни отец Басмановой, ни родители Бродского не одобряли их отношения. А главное — сама Басманова не хотела выходить замуж. Влюбленные часто ссорились и то и дело «расставались навсегда». После таких размолвок Иосиф впадал в жесточайшую депрессию. Нередко он заходил к своим друзьям Штернам мрачный, как сфинкс, со свежими окровавленными бинтами на запястьях и молча курил на кухне сигареты одну за другой. Людмила Штерн очень боялась, как бы впечатлительный поэт и вправду не наложил на себя руки. Поэтому, когда в очередной раз Бродский заявился к ним с перебинтованными руками, Виктор Штерн сказал ему напрямик: «Слушай, Ося, кончай ты, это. людей пугать. Если когда-нибудь в самом деле решишь покончить с собой, попроси меня объяснить, как это делается». Бродский совету внял, больше «не пугал», но легче от этого никому не стало.

    Иосиф Бродский в молодости.

    Увы, в этой истории не обошлось без банального любовного треугольника. В начале 60-х годов Бродский тесно дружил с Анатолием Найманом, Евгением Рейном и Дмитрием Бобышевым (все входили в ближайший круг Анны Ахматовой, но Бродского она отмечала более других и прочила ему большую поэтическую славу). Поэтому, когда накануне нового, 1964 года Бродский скрывался от милиции в Москве, опасаясь быть арестованным за тунеядство, он поручил во время своего отсутствия заботиться о Марине Дмитрию Бобышеву. Казалось, ничто не предвещало беды. Дмитрий привез Марину к своим друзьям на дачу в Зеленогорск и представил как «девушку Бродского». Вся компания встретила ее радушно, но поскольку скромная Марина весь вечер просидела молча, лишь изредка загадочно улыбаясь, о ней быстро забыли и веселились кто во что горазд. Что произошло потом, толком не знает никто: то ли страдая от недостатка внимания, то ли испытывая давнюю симпатию к красавцу Бобышеву (писавшему к тому же недурные стихи и уже печатавшемуся в самиздатовском журнале Алек-сандра Гинзбурга «Синтаксис»), но тихоня Марина провела эту ночь с ним. А утром еще подожгла занавески в его комнате, перебудив весь дом наивным криком: «Посмотрите, как красиво горят!» Разумеется, все друзья Бродского тут же объявили Бобышеву бойкот за такое явное предательство друга. Тот поспешил с дачи съехать, но в свое оправдание заявил: дескать, не виноватый я, она сама пришла, а когда он заикнулся, что Бродский считает ее своей невестой, она сказала, как отрезала: «Я себя его невестой не считаю, а что он думает — это его дело».

    Читайте также:  К чему снится венчаться одной

    Когда до Бродского дошли слухи об измене Марины, он сорвался в Ленинград, наплевав на все. Пройдут годы, и он будет вспоминать об этом так: «Мне было все равно — повяжут там меня или нет. И весь суд потом — это была ерунда по сравнению с тем, что случилось с Мариной».

    Сразу с вокзала он помчался к Бобышеву, где произошло тяжелое объяснение, сделавшее друзей врагами на всю оставшуюся жизнь. Затем он направился к дому Марины, но она не открыла ему дверь. А спустя несколько дней Бродского арестовали прямо на улице. Его положили в психиатрическую больницу для «судебной экспертизы». Марина носила ему туда передачи. Затем состоялся знаменитый процесс, который закончился для Бродского ссылкой на три года в Архангельскую область. Позже, уже живя в Америке, он откровенно признается все той же Людмиле Штерн: «Это было настолько менее важно, чем история с Мариной. Все мои душевные силы ушли на то, чтобы справиться с этим несчастьем».

    Бродский в ссылке в Архангельской области.

    В деревне Норенская Архангельской области Бродский напишет свои лучшие стихи. Чего стоят одни названия! «Песни счастливой зимы», «Ломтик медового месяца», «Из английских свадебных песен». И снова благодаря Марине, которая приезжала к нему и подолгу жила в очень скромных условиях. Он был готов все простить ей, только бы эта сказка не кончалась, только бы они были вместе. Но. приехал Бобышев, и Басманова уехала с ним. А потом вернулась. И так несколько раз. Бродский страдал, метался по пустому дому, но ничего не мог изменить: свою любовь, как родину или родителей, не выбирают. В череде этих встреч и прощаний в 1968 году у Басмановой и Бродского родился сын Андрей. Поэт надеялся, что теперь-то уж Марина согласится официально оформить отношения, но она была непреклонна. Над Бродским сгущались тучи: люди из органов недвусмысленно советовали ему уехать на Запад. Он до последнего надеялся, что эмигрируют они вместе: он, она и сын.

    Бродский уехал один. Но любовный треугольник распался совершенно неожиданно: удивительная Марина рассталась и с Дмитрием Бобышевым, предпочтя воспитывать сына Бродского в одиночестве. (Вскоре Бобышев эмигрировал в США, где и по сей день благополучно преподает русскую литературу в Иллинойском университете.) Сердечная рана Бродского долго не заживала. Причем, и в прямом, и в переносном смысле: инфаркты преследовали его один за другим. Еще не один год он продолжал посвящать стихи Марине. Словно в отместку за ее измену он менял женщин как перчатки, не уставая повторять, что никогда в жизни не сможет ни с кем ужиться под одной крышей, кроме как со своим любимым котом Миссисипи.

    Все изменилось, когда однажды на лекции в Сорбонне Бродский увидел среди своих студентов-славистов Марию Соццани. Красавица-итальянка русского происхождения была моложе поэта на тридцать лет и. безумно напоминала Марину Басманову в юности. В 1991 году они поженились. Мария стала не только любящей женой, но и верным другом и помощницей во всех литературно-издательских делах. Через год у них родилась прелестная дочка — Анна-Александра-Мария Бродская. Но всё это будет потом, потом, потом. А в 1971 году он посвятил стихотворение своей «М.Б.»

    Источник

    Мне снилось ты беременна бродский

    Иосиф Бродский — один из самых молодых литераторов, удостоенных нобелевской премии. Его творчество общепризнано и почитаемо во всем мире. Бродский является не только одним из лидеров русской поэзии, но и одной из значительных фигур в мировом поэтическом обществе. Произведения Бродского переведены на все основные языки.

    Главной формой любовной лирики Бродского является сонет. Для него характерна достаточно жесткая конструкция, однако поэт далеко не всегда следует канонам, часто вовсе пренебрегает ими. Он экспериментирует. Многие названные им сонеты по форме таковыми вовсе не являются.

    Где встретил Вас. И в силу этой встречи,
    и так как «все былое ожило
    в отжившем сердце», в старое жерло
    вложив заряд классической картечи,
    я трачу, что осталось в русской речи
    на Ваш анфас и матовые плечи.

    В стихах о любви Бродского любовь всегда связана с разлукой. Это может быть разлука с любимой или же разлука со столь привычным одиночеством.

    Любовь – сильней разлуки,
    Но разлука сильней любви.

    Любовь — достаточно широкое понятие, которое включает в себя и романтическое чувство, и любовь к друзьям, и любовь к родине, а даже любовь к утраченным иллюзиям. Но какой бы ни была любовь, она развивается по одному и тому же сценарию: любовь — разлука — одиночество. Одиночество — итог всего, завершение любой жизненной ситуации.

    Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
    Есть мысль об одиночестве, мой друг

    Любовь у поэта всегда носит тотальный характер, зачастую она сильнее всех иных чувств, сильнее религиозной веры.

    Я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
    И поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих.

    Любовь — созидательное чувство, она способна воскрешать и создавать новое. Однако, несмотря на это, в итоге все равно будет разлука и одиночество.

    Я был только тем, чего
    Ты касалась ладонью.
    Это ты, горяча,
    Ошую, одесную
    Раковину ушную
    Мне творила, шепча.
    Так творятся миры,
    Так, сотворив, их часто
    Оставляют вращаться,
    Расточая дары.

    Любовь в стихах Бродского предстает чем-то нереальным, хрупким и эфемерным.

    В какую-нибудь будущую ночь ты вновь придешь усталая,
    худая, и я увижу сына или дочь,
    еще никак не названных — тогда я не дернусь
    к выключателю и прочь руки не протяну уже, не вправе
    оставить вас в том царствии теней, безмолвных,
    перед изгородью дней, впадающих в зависимость от яви,
    с моей недосягаемостью в пей.

    И, конечно же, главный итог жизни, ведущий к вечному одиночеству — это смерть. Бродский часто показывает любовь через призму смерти в своих стихах о любви. Смерть предстает перед читателем вполне осязаемой, близкой, реальной.

    Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса.
    Смерть придет, у нее будут твои глаза”.

    Я дважды пробуждался этой ночью
    и брел к окну, и фонари в окне,
    обрывок фразы, сказанной во сне,
    сводя на нет, подобно многоточью
    не приносили утешенья мне.

    Ты снилась мне беременной, и вот,
    проживши столько лет с тобой в разлуке,
    я чувствовал вину свою, и руки,
    ощупывая с радостью живот,

    на практике нашаривали брюки
    и выключатель. И бредя к окну,
    я знал, что оставлял тебя одну
    там, в темноте, во сне, где терпеливо
    ждала ты, и не ставила в вину,
    когда я возвращался, перерыва

    умышленного. Ибо в темноте —
    там длится то, что сорвалось при свете.
    Мы там женаты, венчаны, мы те
    двуспинные чудовища, и дети
    лишь оправданье нашей наготе

    в какую-нибудь будущую ночь
    ты вновь придешь усталая, худая,
    и я увижу сына или дочь,
    еще никак не названных — тогда я
    не дернусь к выключателю и прочь

    руки не протяну уже, не вправе
    оставить вас в том царствии теней,
    безмолвных, перед изгородью дней,
    впадающих в зависимость от яви,
    с моей недосягаемостью в ней.

    ДЛЯ ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

    Ты знаешь, с наступленьем темноты
    пытаюсь я прикидывать на глаз,
    отсчитывая горе от версты,
    пространство, разделяющее нас.

    И цифры как-то сходятся в слова,
    откуда приближаются к тебе
    смятенье, исходящее от А,
    надежда, исходящая от Б.

    Два путника, зажав по фонарю,
    одновременно движутся во тьме,
    разлуку умножая на зарю,
    хотя бы и не встретившись в уме.

    Читайте также:  Если снится умерший младенец

    ПРОЩАЙТЕ, МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРОНИКА

    Если кончу дни под крылом голубки,
    что вполне реально, раз мясорубки
    становятся роскошью малых наций —
    после множества комбинаций
    Марс перемещается ближе к пальмам;
    а сам я мухи не трону пальцем
    даже в ее апогей, в июле —
    словом, если я не умру от пули,
    если умру я в постели, в пижаме,
    ибо принадлежу к великой державе,

    то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
    не сумев отоварить лавровый отблеск,
    сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
    бросить свое семейство — через
    двадцать лет, окружен опекой
    по причине безумия, в дом с аптекой
    я приду пешком, если хватит силы,
    за единственным, что о тебе в России
    мне напомнит. Хоть против правил
    возвращаться за тем, что другой оставил.

    Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
    Через двадцать лет я приду за креслом,
    на котором ты предо мной сидела
    в день, когда для Христова тела
    завершались распятья муки —
    в пятый день Страстной ты сидела, руки
    скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
    И на всех перекрестках белели вербы.
    Ты сложила руки на зелень платья,
    не рискуя их раскрывать в объятья.

    Данная поза, при всей приязни,
    это лучшая гемма для нашей жизни.
    И она — отнюдь не недвижность. Это —
    апофеоз в нас самих предмета:
    замена смиренья простым покоем.
    То есть новый вид христианства, коим
    долг дорожить и стоять на страже
    тех, кто, должно быть, способен, даже
    когда придет Гавриил с трубою,
    мертвый предмет продолжать собою!

    У пророков не принято быть здоровым.
    Прорицатели в массе увечны. Словом,
    я не более зряч, чем Назонов Калхас.
    Потому прорицать — все равно, что кактус
    или львиный зев подносить к забралу.
    Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
    Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
    на тебя похожих на ощупь, в мире,
    что называется, кот наплакал.
    Какова твоя жертва, таков оракул.

    Ты, несомненно, простишь мне этот
    гаерский тон. Это лучший метод
    сильные чувства спасти от массы
    слабых. Греческий принцип маски
    снова в ходу. Ибо в наше время
    сильные гибнут. Тогда как племя
    слабых — плодится и врозь и оптом.
    Прими же сегодня, как мой постскриптум к
    теории Дарвина, столь пожухлой,
    эту новую правду джунглей.

    Через двадцать лет, ибо легче вспомнить
    то, что отсутствует, чем восполнить
    это чем-то иным снаружи;
    ибо отсутствие права хуже,
    чем твое отсутствие,- новый Гоголь,
    насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
    без оглядки вспять, без былой опаски,-
    как волшебный фонарь Христовой Пасхи
    оживляет под звуки воды из крана
    спинку кресла пустого, как холст экрана.

    В нашем прошлом — величье. В грядущем — проза.
    Ибо с кресла пустого не больше спроса,
    чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
    руки сложив, как писал я выше.
    Впрочем, в сумме своей, наших дней объятья
    много меньше раскинутых рук распятья.
    Так что эта находка певца хромого
    сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
    предо мной маячит подобьем вето
    на прыжки в девяностые годы века.

    Если меня не спасет та птичка,
    то есть если она не снесет яичка,
    и в сем лабиринте без Ариадны
    (ибо у смерти есть варианты,
    предвидеть которые — тоже доблесть)
    я останусь один и, увы, сподоблюсь
    холеры, доноса, отправки в лагерь,
    то — если только не ложь, что Лазарь
    был воскрешен, то я сам воскресну.
    Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.

    Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
    То есть некуда так поспешать. Едва ли
    может крепкому креслу грозить погибель.
    Ибо у нас, на Востоке, мебель
    служит трем поколеньям кряду.
    А я исключаю пожар и кражу.
    Страшней, что смешать его могут с кучей
    других при уборке. На этот случай
    я даже сделать готов зарубки,
    изобразив голубки голубки.

    Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
    по общим орбитам столов и стульев
    кресло твое по ночной столовой.
    Клеймо — не позор, а основа новой
    астрономии, что — перейдем на шепот —
    подтверждает армейско-тюремный опыт:
    заклейменные вещи — источник твердых
    взглядов на мир у живых и мертвых.
    Так что мне не взирать, как в подобны лица,
    на похожие кресла с тоской Улисса.

    XII
    Я — не сборщик реликвий. Подумай, если
    эта речь длинновата, что речь о кресле
    только повод проникнуть в другие сферы.
    Ибо от всякой великой веры
    остаются, как правило, только мощи.
    Так суди же о силе любви, коль вещи
    те, к которым ты прикоснулась ныне,
    превращаю — при жизни твоей — в святыни.
    Посмотри: доказуют такие нравы
    не величье певца, но его державы.

    Русский орел, потеряв корону,
    напоминает сейчас ворону.
    Его, горделивый недавно, клекот
    теперь превратился в картавый рокот.
    Это — старость орлов или — голос страсти,
    обернувшейся следствием, эхом власти.
    И любовная песня — немногим тише.
    Любовь — имперское чувство. Ты же
    такова, что Россия, к своей удаче,
    говорить не может с тобой иначе.

    Кресло стоит и вбирает теплый
    воздух прихожей. В стояк за каплей
    падает капля из крана. Скромно
    стрекочет будильник под лампой. Ровно
    падает свет на пустые стены
    и на цветы у окна, чьи тени
    стремятся за раму продлить квартиру.
    И вместе всё создает картину
    того в этот миг — и вдали, и возле —
    как было до нас. И как будет после.

    Доброй ночи тебе, да и мне — не бденья.
    Доброй ночи стране моей для сведенья
    личных счетов со мной пожелай оттуда,
    где, посредством верст или просто чуда,
    ты превратишься в почтовый адрес.
    Деревья шумят за окном и абрис
    крыш представляет границу суток.
    В неподвижном теле порой рассудок
    открывает в руке, как в печи, заслонку.
    И перо за тобою бежит вдогонку.

    Не догонит. Поелику ты — как облак.
    То есть облик девы, конечно, облик
    души для мужчины. Не так ли, Муза?
    В этом причины и смерть союза.
    Ибо души — бесплотны. Ну что ж, тем дальше
    ты от меня. Не догонит. Дай же
    на прощание руку. На том спасибо.
    Величава наша разлука, ибо
    навсегда расстаемся. Смолкает цитра.
    Навсегда — не слово, а вправду цифра,
    чьи нули, когда мы зарастем травою,
    перекроют эпоху и век с лихвою.

    Тебе, когда мой голос отзвучит
    настолько, что ни отклика, ни эха,
    а в памяти — улыбку заключит
    затянутая воздухом прореха,
    и жизнь моя за скобки век, бровей
    навеки отодвинется, пространство
    зрачку расчистив так, что он, ей-ей,
    уже простит (не верность, а упрямство),
    — случайный, сонный взгляд на циферблат
    напомнит нечто, тикавшее в лад
    невесть чему, сбивавшее тебя
    с привычных мыслей, с хитрости, с печали,
    куда—то торопясь и торопя
    настолько, что порой ночами
    хотелось вдруг его остановить
    и тут же — переполненное кровью,
    спешившее, по-твоему, любить,
    сравнить — его любовь с твоей любовью.

    И выдаст вдруг тогда дрожанье век,
    что было не с чем сверить этот бег,—
    как твой брегет — а вдруг и он не прочь
    спешить? И вот он в полночь брякнет.
    Но темнота тебе в окошко звякнет
    и подтвердит, что это вправду — ночь.

    Я всегда твердил, что судьба — игра.
    Что зачем нам рыба, раз есть икра.
    Что готический стиль победит, как школа,
    как способность торчать, избежав укола.
    Я сижу у окна. За окном осина.
    Я любил немногих. Однако — сильно.

    Я считал, что лес — только часть полена.
    Что зачем вся дева, если есть колено.
    Что, устав от поднятой веком пыли,
    русский глаз отдохнёт на эстонском шпиле.
    Я сижу у окна. Я помыл посуду.
    Я был счастлив здесь, и уже не буду.

    Читайте также:  К чему снится сон с четверга на пятницу умирает мама

    Я писал, что в лампочке — ужас пола.
    Что любовь, как акт, лишина глагола.
    Что не знал Эвклид, что сходя на конус,
    вещь обретает не ноль, но Хронос.
    Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
    Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

    Я сказал, что лист разрушает почку.
    И что семя, упавши в дурную почву,
    не дает побега; что луг с поляной
    есть пример рукоблудья, в Природе данный.
    Я сижу у окна, обхватив колени,
    в обществе собственной грузной тени.

    Моя песня была лишина мотива,
    но зато её хором не спеть. Не диво,
    что в награду мне за такие речи
    своих ног никто не кладёт на плечи.
    Я сижу в темноте; как скорый,
    море гремит за волнистой шторой.

    Гражданин второсортной эпохи, гордо
    признаю я товаром второго сорта
    свои лучшие мысли, и дням грядущим
    я дарю их, как опыт борьбы с удушьем.
    Я сижу в темноте. И она не хуже
    в комнате, чем темнота снаружи.

    Бессмертия у смерти не прошу.
    Испуганный, возлюбленный и нищий, —
    но с каждым днем я прожитым дышу
    уверенней и сладостней и чище.
    Как широко на набережных мне,
    как холодно и ветрено и вечно,
    как облака, блестящие в окне,
    надломленны, легки и быстротечны.
    И осенью и летом не умру,
    не всколыхнется зимняя простынка,
    взгляни, любовь, как в розовом углу
    горит меж мной и жизнью паутинка.
    И что-то, как раздавленный паук,
    во мне бежит и странно угасает.
    Но выдохи мои и взмахи рук
    меж временем и мною повисают.
    Да. Времени — о собственной судьбе
    кричу все громче голосом печальным.
    Да. Говорю о времени себе,
    но время мне ответствует молчаньем.
    Лети в окне и вздрагивай в огне,
    слетай, слетай на фитилечек жадный.
    Свисти, река! Звони, звони по мне,
    мой Петербург, мой колокол пожарный.
    Пусть время обо мне молчит.
    Пускай легко рыдает ветер резкий
    и над моей могилою еврейской
    младая жизнь настойчиво кричит.

    Ах, улыбнись, ах, улыбнись,
    во след махни рукой
    Недалеко за цинковой рекою
    Ах, улыбнись, в оставленных домах,
    Я различу на лицах твой взмах.
    Не далеко за цинковой рекою
    Где стекла дребезжат наперебой,
    И в полдень нагреваются мосты,
    Тебе уже не покупать цветы.
    Ах, улыбнись, в оставленных домах,
    Где ты живешь средь вороха бумаг
    И запаха увянувших цветов,
    Мне не найти оставленных следов.
    Я различу на улице твой взмах.
    Как хорошо в оставленных домах
    Любить одних и находить других.
    Из комнат бесконечно дорогих
    Любовью умолкающей дыша,
    На век уйти куда-нибудь спеша.
    Ах, улыбнись, ах, улыбнись,
    во след махни рукой.
    Когда на миг все люди замолчат,
    Не далеко за цинковой рекой
    Твои шаги на целый мир звучат.
    Останься на нагревшемся мосту,
    Роняй цветы в ночную пустоту,
    Когда река блестит из темноты,
    Всю ночь несет в Голландию цветы.

    Ломтик медового месяца

    не забывай никогда,
    как хлещет в пристань вода,
    и как воздух упруг —
    как спасительный круг.

    А рядом — чайки галдят,
    и яхты в небо глядят,
    и тучи вверху летят,
    словно стая утят.

    Пусть же в сердце твоем,
    как рыба, бьется живьем
    и трепещет обрывок
    нашей жизни вдвоем.

    Пусть слышится устриц хруст,
    пусть топорщится куст.
    И пусть тебе помогает
    страсть, достигшая уст,

    понять — без помощи слов —
    как пена морских валов,
    достигая земли,
    рождает гребни вдали.

    Вещь. Коричневый цвет
    Вещи. Чей контур стёрт.
    Сумерки. Больше нет
    Ничего. Натюрморт.

    Смерть придёт и найдёт
    Тело, чья гладь визит
    Смерти, точно приход
    Женщины, отразит.

    Это абсурд, враньё:
    Череп, скелет, коса.

    Ниоткуда с любовью

    Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
    дорогой, уважаемый, милая, но не важно
    даже кто, ибо черт лица, говоря
    откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
    и ничей верный друг вас приветствует с одного
    из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
    Я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
    и поэтому дальше теперь
    от тебя, чем от них обоих.
    Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
    в городке, занесенном снегом по ручку двери,
    извиваясь ночью на простыне,
    как не сказано ниже, по крайней мере,
    я взбиваю подушку мычащим «ты»,
    за горами, которым конца и края,
    в темноте всем телом твои черты
    как безумное зеркало повторяя.

    Тебе, когда мой голос отзвучит.

    Тебе, когда мой голос отзвучит
    настолько, что ни отклика, ни эха,
    а в памяти — улыбку заключит
    затянутая воздухом прореха,
    и жизнь моя за скобки век, бровей
    навеки отодвинется, пространство
    зрачку расчистив так, что он, ей-ей,
    уже простит (не верность, а упрямство),
    — случайный, сонный взгляд на циферблат
    напомнит нечто, тикавшее в лад
    невесть чему, сбивавшее тебя
    с привычных мыслей, с хитрости, с печали,
    куда—то торопясь и торопя
    настолько, что порой ночами
    хотелось вдруг его остановить
    и тут же — переполненное кровью,
    спешившее, по-твоему, любить,
    сравнить — его любовь с твоей любовью.

    И выдаст вдруг тогда дрожанье век,
    что было не с чем сверить этот бег,—
    как твой брегет — а вдруг и он не прочь
    спешить? И вот он в полночь брякнет.
    Но темнота тебе в окошко звякнет
    и подтвердит, что это вправду — ночь.

    Великий человек смотрел в окно,
    а для нее весь мир кончался краем
    его широкой, греческой туники,
    обильем складок походившей на
    остановившееся море.
    Он же
    смотрел в окно, и взгляд его сейчас
    был так далек от этих мест, что губы
    застыли, точно раковина, где
    таится гул, и горизонт в бокале
    был неподвижен.
    А ее любовь
    была лишь рыбой — может и способной
    пуститься в море вслед за кораблем
    и, рассекая волны гибким телом,
    возможно, обогнать его. но он —
    он мысленно уже ступил на сушу.
    И море обернулось морем слёз.
    Но, как известно, именно в минуту
    отчаянья и начинает дуть
    попутный ветер. И великий муж
    покинул Карфаген.
    Она стояла
    перед костром, который разожгли
    под городской стеной ее солдаты,
    и видела, как в мареве его,
    дрожавшем между пламенем и дымом,
    беззвучно рассыпался Карфаген
    задолго до пророчества Катона.

    То не Муза воды набирает в рот…
    М. Б.

    То не Муза воды набирает в рот.
    То, должно, крепкий сон молодца берет.
    И махнувшая вслед голубым платком
    наезжает на грудь паровым катком.

    И не встать ни раком, ни так словам,
    как назад в осиновый строй дровам.
    И глазами по наволочке лицо
    растекается, как по сковороде яйцо.

    Горячей ли тебе под сукном шести
    одеял в том садке, где — Господь прости —
    точно рыба — воздух, сырой губой
    я хватал то, что было тогда тобой?

    Я бы заячьи уши пришил к лицу,
    наглотался б в лесах за тебя свинцу,
    но и в черном пруду из дурных коряг
    я бы всплыл пред тобой, как не смог «Варяг».

    Но, видать, не судьба, и года не те.
    И уже седина стыдно молвить — где.
    Больше длинных жил, чем для них кровей,
    да и мысли мертвых кустов кривей.

    Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
    Нарисуй на бумаге простой кружок.
    Это буду я: ничего внутри.
    Посмотри на него — и потом сотри.

    Источник